Испанская школа живописи XVII века

реферат

2.1 Ученические годы и первые работы художника в неаполе

Хусепе де Рибера родился в городе Хатива Валенсийской области. Итальянцы называли его Джузеппе. Можно встретить также валенсийский вариант его имени -- Хосеф и наиболее распространенное в Испании произношение имени Иосиф -- Хосе.

Долгое время датой его рождения считали 12 января 1588 года согласно найденному в конце XVIII века в Хативе свидетельству о крещении Хусепе Венета, сына Луиса де Риберы и Маргариты Хиль. Однако это свидетельство справедливо вызывает сомнение, так как все ранние биографы называют отца Риберы Антонио Симоне и в регистрационной книге прихода Сан-Марко в Неаполе имеется запись, что 28 февраля 1630 года крестным отцом был «Джозеппе де Ривера, сын Симона де Риверы из Валенсии».

Уже в XX веке в Хативе было найдено новое свидетельство о крещении Хосе Хуана, сына Симона де Риберы, датированное 17 февраля 1591 года. Многие ученые относятся с сомнением и к этому документу, что не лишено оснований, так как, по данным некоторых ранних биографов, отец Риберы был испанский офицер, долго служивший в Италии, между тем по новому свидетельству о крещении Хусепе был сыном не военного, а сапожника. Второе его имя, Хуан, нигде не фигурирует, как и имя Венет. Фамилия Рибера настолько распространена в Испании, что, может быть, и данное свидетельство относится не к художнику. Род Рибера --старинный испанский дворянский род, разделившийся на многочисленные ветви, от знатных и богатых до очень бедных. Однако последнее свидетельство говорит о том, что эту фамилию носили и лица, не принадлежавшие к дворянству. Несмотря на спорность вопроса, большинство исследователей все же считает датой рождения Риберы 17 февраля 1591 года.

Что касается места рождения Риберы, то оно не вызывает никаких сомнений. Он сам неоднократно называет себя в подписях на картинах «setabensis», то есть уроженцем древней римской крепости Сетабис (Saetabis), находившейся когда-то на месте его родного города Хативы. Иногда Рибера прямо указывает, что он Валенсией, из Хативы. В свидетельстве о крещении его младшей дочери сказано: «Дочь Джозеппе де Ривера из города Сатива в королевстве Валенсия».

Точных сведений о молодых годах Риберы мы не имеем. Его первый испанский биограф, художник Антонио Паломино, много работавший в Валенсии в начале XVIII века, на основании местных устных рассказов пишет, что Рибера учился живописи в Валенсии у Франснско Рибальты. Более поздний биограф, Сеан Бермудес, добавляет к этому, что родители послали Хусепе в Валенсию изучать латынь, но он вскоре увлекся живописью и променял университет на учение у Рибальты. Документов, подтверждающих эти сведения, нет, но и то, и другое вполне вероятно. Еще в XVIII веке в Валенсии, видимо, сохранялись ранние работы Риберы, свидетельствующие о том, что он начинал именно здесь свое учение. Само собой напрашивается предположение, что Рибера, приехав в Валенсию, должен был учиться у Рибальты, ведущего мастера местной школы, имевшего большую мастерскую и воспитавшего целое поколение валенснйских художников. О том, что Рибера был человеком образованным, свидетельствуют многие надписи на его картинах, сделанные на латинском языке, в которых современные названия городов заменены античными (Хатива -- Сетабеном, Неаполь -- Партенопеей).

Не сохранилось никаких достоверных работ Риберы, относящихся к валенсийскому периоду. Если Рибера действительно учился у Рибальты, он мог воспринять влияние лишь самых первых произведений зрелого периода творчества этого художника, так как надо полагать, что в 1612 пли 1613 году Рибера навсегда уехал пз Испании. Однако он, несомненно, успел впитать в себя основные тенденции как творчества Рибальты, так и валенснйской школы в целом, которым остался потом верен всю жизнь, подняв их на новую, недоступную для его предшественников высоту. Из Валенсии он унес народность и национальную характерность образов, любовь к драматическим сценам, трактованным настолько реалистично, насколько, по мнению испанских реалистов, это совместимо с религиозными сюжетами, стремление к зрительно-правдоподобной трактовке всего изображаемого в сочетании с общим декоративным эффектом; творчество мастера проникнуто интересом к жизни человеческой души и суровой религиозностью. Рибера унаследовал и художественные приемы Рибальты: своеобразное соединение тщательного рисунка, детализирующей живописной манеры с монументальной передачей трехмерных тел при помощи контрастной светотени. Даже типичная для раннего Риберы степень объединения этих тел с окружающей темной средой может считаться продолжением тех достижений, которые имеются уже в первых зрелых произведениях Рибальты, а не только результатом изучения Караваджо. Детальность рисунка и моделировки вообще не была присуща Караваджо, в то время как это был один из основных принципов именно валенсийской школы, хотя никто до Риберы не мог развить его до такого совершенства и виртуозности.

А. Палвмино и С. Бермудес пишут, что очень рано, еще почти мальчиком, Рибера уехал в Италию с целью изучить творчество великих итальянских художников. Он направился в Рим, где долго копировал знаменитые работы великих мастеров. О его полунищенской жизни в Риме говорит итальянский писатель Джулио Манчини в рукописи, относящейся к первой половине XVII века. А. Паломино также рассказывает, что Рибера приехал в Рим абсолютно без всяких средств, ходил оборванный и голодный, зарабатывал гроши своими рисунками и все-таки со страстью предавался любимому делу.

Художественная жизнь Рима в начале XVII века была чрезвычайно разнообразна и многопланова, представляя собой арену столкновения различных стилистических течений и «манер». В сложном взаимодействии с маньеристическим искусством конца XVI века рождались художественные формы новой эпохи, формировались ведущие тенденции в живописи XVII столетия. Среди них наиболее близким Рибере оказалось реалистическое направление в его караваджистском варианте. В середине второго десятилетия XVII века в Риме было уже мало реалистов, являвшихся последователями и учениками Караваджо, который незадолго до приезда Риберы бунтарски выступил против маньеризма и академизма и выразил взгляды, вкусы и запросы по отношению к искусству широких общественных кругов.

Дж. Манчини утверждает, что Рибера примкнул в Риме к караваджистам, которые писали в помещениях с черными стенами, освещенных лучом света, падающего сверху в единственное маленькое окно. Такая живопись называлась в Италии «живописью погребного освещения». Изучение картин Караваджо, конечно, было совершенно естественно для испанца и тем более для ученика Рибальты, приехавшего в Рим как раз в то время, когда смелое реалистическое новаторство Караваджо, решавшего те же задачи, над которыми самостоятельно работали испанские художники, все еще вызывало шумные споры. Но Рибера не учился у самого Караваджо и даже не мог лично знать его, хотя некоторые старые авторы это и утверждают. Трудно предположить, что Рибера был в Риме уже до 1606 года, когда Караваджо оттуда бежал. Изучая картины Караваджо, Рибера, вероятно, копировал их.

Однако не ясно, является ли в действительности, как предполагает А. Л. Майер, находящаяся в Валенсии (в Колехио дель Патриарка) копия картины Караваджо «Мученичество апостола Петра» работой Риберы этого периода.

Искания Риберы были разнообразны, не исчерпываясь одним кара-ваджизмом. Сохранились, хотя и не подтвержденные документами, сведения о том, что из Рима Рибера отправился в Северную Италию. Дольше всего он, видимо, был в Парме, где изучал картины Корреджо. О пребывании Риберы здесь свидетельствуют воспоминания современников, отмечающих, что ему пришлось покинуть город из-за зависти художников, угрожавших ему смертью. В Парме до сих пор находится в одной из церквей картина «Св. Мартин», по преданию, являющаяся копией с несохранпв-шегося оригинала Риберы, исполненного в манере Корреджо.

Возможно, к изучению творчества Корреджо Рибера обратился под влиянием интереса к подчеркнутой передаче объемности материальных тел и к объединению их с пространственной средой без резких «погребных» контрастов светотени. Этим, вероятно, объясняются его временный отказ от караваджизма, отъезд в Парму и длительное там пребывание. Вероятно, он чувствовал ограниченность манеры «тенебросо» п хотел научиться светлой многокрасочной живописи, именно живописи, чего не могло ему дать изучение Рафаэля и других представителей римской школы. Может быть, поэтому же он побывал и в Падуе, где копировал картину Веронезе «Христос среди ученых».

Б. Доминичи и С. Бермудес утверждают, что после этой длительной поездки Рибера снова вернулся в Рим. Здесь он опять обратился к караваджистской манере, якобы под влиянием советов друзей или, вернее, тайных недругов и завистников, предостерегавших его от соперничества с уже составившими себе имя классицистами и уверявших, что на пути караваджистского новаторства он легче добьется успеха. Эта версия кажется малоправдоподобной. Очень трудно представить себе столь непринципиальным в выборе своего пути художника, которого до сих пор

отнюдь не пугала нужда и который всю жизнь умел сохранять свою собственную художественную индивидуальность. Вероятно, он пытался рас ширить художественные возможности своего творчества. При этом Рибера не собирался совсем отказаться от караваджизма, наиболее отвечавшего его внутренним устремлениям.

Дж. Манчини сообщает о написанных Риберой в Риме пяти картинах, изображавших пять чувств, и очень хвалит эти полуфигурные изображения. Ф. Сканелли утверждает, что Рибера в Риме научился писать, но еще плохо рисовал. Таковы скудные сведения о творчестве Риберы в этот период, от которого не сохранилось ни одного достоверного произведения.

Для изучения неаполитанского периода жизни Риберы самым обширным источником является его биография, написанная в первой половине XVIII века неаполитанским художником Б. де Доминичи. Однако к сведениям Доминичи следует относиться очень осторожно, так как многие из них в настоящее время уже документально опровергнуты.

Сохранился рассказ Доминичи, повторенный Бермудесом, о том, как выставленная Риберой на балконе картина «Мученичество апостола Варфоломея» привлекла к его дому толпу зрителей. Это вызвало любопытство герцога Педро Хирона де Осуна и заставило последнего обратить внимание на художника. А то, что художник оказался испанцем, якобы повлияло на решение герцога сделать его своим придворным мастером, назначив ему большое жалованье и предоставив ему помещение во дворце. Что Рибера действительно был придворным художником неаполитанских вицекоролей и что он имел комнаты во дворце, где он, может быть, вначале жил, а потом, после приобретения собственного дома, только работал, отмечает и автор XVII века Дж. П. Беллори.

От первых лет пребывания Риберы в Неаполе осталось очень немного работ. Доминичи пишет об образе «Санта-Мария Бианка» в церкви дель Инкурабили, которую Рибера будто бы написал в корреджиевской манере, «противоположной той, которой он следовал позже». К. Челано, автор одного из самых ранних путеводителей по Неаполю, при описании церкви не упоминает об этой картине, и до наших дней она не дошла, что заставляет усомниться в ее существовании, учитывая вообще малую достоверность сведений, даваемых Доминичи. Однако подтверждением возвращения Риберы в тот период к корреджиевской, светлой живописи обычно считались три картины из жизни Игнатия Лойолы в левом крыле трансепта церкви Джезу Нуово. Одна из них изображает Лойолу на коленях, созерцающего видение монограммы Христа, вторая -- Лойолу, пишущего устав ордена иезуитов под диктовку явившейся ему мадонны, и третья -- утверждение ордена папой Павлом III. Интересно, что образ папы близок к тициановскому портрету Павла III, находившемуся в то время в Парме и, вероятно, известному Рибере. Эти светлые и красочные картины Риберы, видимо, близкие по колориту к живописи Корреджо, явились обычными декоративными, полными праздничности и условного религиозного пафоса сценами «видений» в стиле раннего барокко. Они погибли во время второй мировой войны. Если считать, что Рибера приехал в Неаполь в конце 1618 или в 1619 году, то, вероятно, и картины эти датируются 1619 --1620 годами.

В это же время Рибера создал ряд полотен по заказу герцога де Осуна, который их отправил в усыпальницу своего рода, находящуюся в Испании, в городе Осуна. Они могли быть написаны только до 1620 года, так как в этом году кончилось пребывание герцога в звании вицекороля, и он уехал в Испанию.

Единственным, хотя и сильно потемневшим, но все же неплохо сохранившимся из произведений Риберы в Осуне является «Распятие». Следуя и национальной традиции, и пути, указанному Караваджо, Рибера стремится перевести религиозную сценку в план высокой человеческой драмы. Картина написана уже с контрастной светотенью и темным фоном. Но тени еще сравнительно легки, холодного коричневато-серого тона и не поглощают насыщенных, но достаточно сдержанных красок. Живопись мягкая.

Полностью судить об особенностях творчества Риберы этого периода невозможно по тем немногим произведениям, которые сохранились или сохранялись до последнего времени. По-видимому, это все еще были годы исканий, первых попыток найти собственный творческий путь.

2.2 Период увлечения графикой (1620-е годы)

Когда Рибера поселился в Неаполе, обстановка была здесь напряженной и беспокойной. Отсталое в экономическом отношении, феодальное по общественному строю, Неаполитанское королевство задыхалось под тяжестью испанского владычества. Талантливый и ловкий политик герцог де Осуна, став неаполитанским вице-королем, решил воспользоваться создавшейся обстановкой. Он вел в Неаполе демагогическую политику, целью которой, видимо, было получение короны независимого от Испании Неаполитанского королевства. Для достижения этой цели он стремился опереться на народное недовольство, быстро нараставшее в Неаполе и направленное против Испании. Когда планы Осуны кончились неудачей, и он был отозван в Испанию, а затем арестован, в Неаполе подверглись репрессиям также и его ближайшие сподвижники.

Известно, что после отъезда Осуны Рибера не пользовался любовью его преемников -- кардиналов Борджа и Сапата, а затем и герцога Альба, правившего Неаполем в 1622 --1629 годах. Придворным художником последнего, был Белизарио Коренцио, эклектик, мастер фресковой живописи. Может быть, дело не только в том, что манера Риберы пришлась не по вкусу этим сановникам, привыкшим к официальному придворному искусству, но и в том, что в это время все, кто был так или иначе связан с герцогом де Осуна, попали в немилость.

По последним данным, Рибера в начале 1620-х годов даже уехал из Неаполя и некоторое время опять работал в Риме.

Графика Риберы -- явление совершенно новое в истории гравировального искусства. Это первое применение в графике изобразительных приемов караваджизма с присущей им подчеркнуто выпуклой, осязаемой передачей объемов, доведенной до предела при помощи контрастной светотени. Технические и формальные достижения гравировального мастерства Риберы надо считать выросшими из достижений исключительно итальянской графики. Изучая технику таких итальянских офортистов, как Федериго Бароччи, Аннибале Караччи, Гвидо Рени, Кантарини, Карпиони, Рибера самостоятельно переработал ее для решения новых задач. В самой Испании образцов для Риберы не было, а занятия Рибальты графикой могли послужить лишь толчком, пробудившим интерес Риберы к этому виду искусства. Однако идеи и образы, которые Рибера воплотил в графике, тесно связаны с испанским искусством. Все сохранившиеся гравюры Риберы сделаны преимущественно в технике офорта с небольшим применением сухой иглы.

«Св. Иероним слышит звук небесной трубы»1 -- кажется нам наиболее ранним. Отшельник Иероним слышит звук небесной трубы, напоминающий ему о смерти и страшном суде. Этот сюжет, взятый из сочинений Иеронима, впервые в искусстве использован Риберой. Позже он получил очень широкое распространение. Выбор подобного сюжета именно испанцем, воспитанным в мысли о бренности земного существования, является не случайным. Но религиозный сюжет становится поводом для воплощения общечеловеческой темы -- темы жизни и смерти.

Иероним представлен сидящим в пещере. Из нее виден просвет в пустынную, светлую даль с далеким деревцем, малый масштаб и легкий рисунок которого создают впечатление отдаленности и высоты, так как оно выступает непосредственно на фоне неба. Старик только что писал, перед ним на камне лежат книги и череп, на земле -- упавший свиток. Но вот над ним грозно прозвучала труба ангела, появившегося из глубокой тени в правом верхнем углу листа. Старик содрогнулся, в ужасе поднял руки, повернул голову. Плащ соскальзывает с плеч, оставляя обнаженным почти все его худое, морщинистое, старческое тело. Страх и растерянность Иеронима переданы усиленной жестикуляцией и мимикой, поднятыми руками, открытым ртом, округлившимися глазами, резкими изгибами фигуры, которые указывают на то, что он готов отшатнуться и бежать от страшного звука, хотя и повернул голову в сторону ангела. Художник еще не умеет более тонкими и скрытыми средствами передать душевное состояние. Его Иерониму не присущи одухотворенность и возвышенность. Это просто жалкий в своем страхе, растерявшийся старик с маловыразительным и лишенным яркой индивидуальности лицом. Резкий наклон тела Иеронима дает композиции ее основную ось, косо пересекающую лист. Эта ось определяет направление общего бурного движения, охватывающего на переднем плане почти все, вплоть до световоздушной среды, как бы взметнувшейся мощным порывом ветра влево вверх, вслед за движением старческого тела. Порывистое движение усиливается всем построением гравюры, направленностью самой штриховки, еще очень резкой и довольно грубой. Движение развивается от правого нижнего угла влево вверх через тело Иеронима и через складки и контуры плаща. Оно ритмически повторяется в резких, параллельных ему штрихах на поверхности скалы, в левой границе просвета, который открывается вдаль, в змеящихся очертаниях трубы ангела, в линиях его правой руки, в размахе его правого крыла. Размах крыла переводит взгляд зрителя на горизонтальные легкие штрихи, передающие спокойную синеву далекого неба, уводит в даль, ясную, светлую и пустынную, контрастно подчеркивающую своим спокойствием и тишиной бурное движение на переднем плане. Сильный ракурс фигуры ангела -- отнюдь не похожего на небесное видение подростка, летящего головой вперед к Иерониму,-- увеличивает динамичность композиции.

Стремление усилить впечатление движения, подчеркнув его направление расположением деталей композиции и даже штрихов параллельно

Рибера стремится также к крайней точности и ясности рисунка, к искусству детальной пластической моделировки при помощи штрихов, следующих за всеми изгибами объемной формы и передающих то мягкие, то контрастные переходы светотени; к отражению фактурного различия материалов посредством разнообразия штриховки; к ясной передаче пространственных планов. Все эти задачи он решает сначала в графике, а затем в живописи. Графика настолько опережает живопись, что в ней он переходит к изображению рассеянного ровного освещения и даже к попыткам передать солнечный свет среди открытого пространства, словом, к тому, к чему в живописи (если не считать ранних подражательных работ) он обратился только через много лет. Новаторские достижения Риберы в области графики, несомненно, оказали большое влияние на многих мастеров офорта, особенно в Италии.

В последующие годы Рибера почти не уделял внимания графике.

2.3 Первый период творческих достижений в области живописи (1626-1634)

Начиная со второй половины 1620-х годов Рибера, насколько можно судить по его сохранившимся произведениям, все более обращается к живописи. Известность его растет. Уже в 1626 году он был избран членом римской Академии св. Луки, о чем свидетельствует указание в подписях на картинах звания academico romano (например, на эрмитажном «Св.Себастьяне и Ирине», а также и на написанном в 1626 году «Пьяном Силене» из Национального музея в Неаполе).

Однако лишь после приезда в 1629 году нового вице-короля герцога де Алькала -- человека образованного, покровительствовавшего в Севилье художнику Франсиско Пачеко, и знакомого с работами Риберы еще во время пребывания на посту испанского посла в Риме -- к Рибере вернулось его привилегированное положение, место придворного мастера и руководство всеми художественными работами, выполняемыми для двора. В 1629 или в начале 1630 года Риберу, видимо, посетил Веласкес во время своей первой поездки в Италию. Вероятно, именно с этого времени Рибера начинает получать заказы также и от Филиппа IV, которого Веласкес заинтересовал творчеством Риберы. Может быть, Веласкес даже привез в Мадрид для короля несколько его картин.

Одной из наиболее ранних датированных и подписанных картин Риберы является картина «Св. Иероним слышит звук небесной трубы»2 (Государственный Эрмитаж). На картине надпись: «Хосеф Рибера, ва-ленсиец и академик римский. Исполнил в 1626 году».

Картина повторяет ту же тему, к которой Рибера обратился в графике уже в 1621 году. Сцена изображена в темном пространстве, вероятно, в пещере, куда падает слева яркий луч света. Он вырывает из мрака фигуры Иеронима и ангела. Смысловые акценты композиции выделяются концентрированным светом. Такие второстепенные детали, как голова льва, стол, череп, погружены в глубокую тень.

Иероним написан с уже знакомой нам по офортам модели. Ничего нового нет и в способах передачи душевного состояния человека, потрясенного напоминанием о смерти. Те же округлившиеся глаза, поднятые брови, открытый рот, резкая жестикуляция -- приемы чисто внешние и не придающие образу глубины и одухотворенности. Напряженность тела Иеронима, неустойчивость его положения, упавшие на землю книги и свитки пергамента -- все это наполняет картину беспокойным движением.

Но оно лишено той стремительности и силы, которых Рибера достиг в офорте, подчинив все построение композиции, все детали, вплоть до расположения штрихов, общему направлению движения. В картине ди-намичность композиции снижена. Ангел изображен в центре, и Иероним не отшатнулся от него, а лишь сильно изогнул тело, чтобы устремить глаза вверх, к небесному видению. Линии руки и крыла ангела ритмично вторят линиям правой руки Иеронима, контрастно подчеркивая более мягкими и спокойными очертаниями нервный излом сухой старческой руки; ее
движение выдает испуг и смятение, внезапно охватившее только что спокойно писавшего старика.

В небесном видении нет ничего небесного. Обычный, материально осязаемый, здоровый, толстощекий ребенок дует изо всех сил в большую трубу и сердито глядит на Иеронима. В трактовке этого образа ярко проявляются внимание Риберы к живой, реальной натуре и присущая ему удивительно достоверная трактовка религиозных сюжетов.

Глубина пространства в картине совсем исчезает в непроницаемой, тяжелой, невоздушной темноте. Эта темнота густыми черными тенями наползает на тела, находящиеся в пространстве, поглощая или обволакивая те части их, на которые не падает луч света. Рибера использует типичное караваджистское «погребное» освещение для выделения светом главного в композиции и объединения объемных тел с вмещающей их пространственной средой. Погружая во мрак все лишнее, он делает композицию необычайно скупой и лаконичной. Чернота фона и борьба яркого света с почти непроницаемыми тенями усиливают напряженность, тревожность, драматичность эмоционального воздействия картины. Кроме того, конечно, контрасты светотени служат для подчеркнутого выявления трехмерности, пластичности материальных тел. Моделировка всех поверхностей очень резкая, почти без постепенных переходов от света к тени. Но освещенные поверхности детально моделированы пастозными, параллельными мазками, меняющими свое направление в зависимости от изгибов формы, которую они лепят с необыкновенной рельефностью. Толщина красочного слоя всюду однообразна. Мазки сливаются в плотную гладкую поверхность, и, однако, можно проследить движения жесткой кисти, оставляющей следы своих волосков.

До осязательности правдоподобно, во всех деталях выписана старческая сухая, морщинистая кожа Иеронима. Но, несмотря на эту детализацию, обобщенная передача объемов большими массами света и тени определяет общее впечатление монументальной трактовки формы. Тяжелыми крупными складками падает с колен Иеронима плащ. Качественная конкретность материала, из которого он сделан, не передана с той определенностью, с какой зафиксированы особенности человеческого тела. Видимо, полное зрительное правдоподобие, именно в изображении последнего было особенно важно для художника. Не вещи и не одежда, а живой человек являлся для него главным в картине.

Лаконичной передаче сюжета и суровому настроению картины соответствуют сдержанность и сумрачность колорита. Среди черноты глубоких теней выделяется только одно интенсивное красочное пятно -- плащ Иеронима. Оно еще раз подчеркивает смысловое значение этой фигуры, сразу же привлекая к ней внимание зрителя. Цвет плаща передан как локальный цвет, то есть одной краской, без изменчивости оттенков, без цветовых рефлексов. Только в тенях к красной краске примешивается черная. Такое унаследованное от живописи эпохи Возрождения понимание цвета характерно отчасти и для караваджизма. Но Рибера уже не во всем ему следует. Он учитывает действие золотистого света на белый цвет, передавая седые волосы Иеронима и пергамент желтоватыми красками и сообщая полутеням серо-коричневый оттенок. Общий тон тела Иеронима желтоватый, с легкими градациями цвета от красноватых до серых или коричневато-серых оттенков, с заметным покраснением на веках, на носу, на кистях рук и на ступнях ног. Эти красочные нюансы помогают выявлению всех особенностей, присущих старческой плоти.

Таким образом, в картине всего три-четыре цвета, все они теплые, но доминирует над всем чернота фона и теней, усиливая впечатление драматического напряжения сцены и подчеркивая тревожно пылающее во мраке красное пятно плаща. Немногие большие красочные пятна, как и большие обобщенные массы света и тени, способствуют монументально-декоративному впечатлению, производимому картиной.

Делись добром ;)